|
Долго думал, выкладывать вторую часть, или нет. Решился... буду рад любым отзывам...
"МЫ ПОБЕДИЛИ..."
Часть вторая
"ГОРОД НА ВОЛГЕ"
Вагон трясет, поскрипывают доски,
Табачный дым струится как туман.
Шершавый пол, не струганный и плоский,
Да щетины шершавые наросты.
Шумит солдат прокуренных шалман.
В разгаре карты треплют руки,
Тут "подкидной" и что-то там еще.
И сбросив с плеч объятья скуки,
Азартно издавая смеха звуки,
Солдаты в круг, плечом в плечо.
Игра плывет, как в бурном море,
И в ставках есть, что потерять.
Вот кто-то ухнул вскриком горя,
И покраснев, себя позоря,
Нырнул в толпу, чтоб порыдать.
Сутулый тип метнул ухмылкой,
И речи, словно песни льются.
По кругу греются бутылкой...
И кто-то "ЭХнул" в страсти пылкой...
И карты снова раздаются.
Я веки приоткрыл, зевая,
И глупым взглядом осмотрел вагон.
Потом посадка вспомнилась ночная,
Как нас грузили, матом подгоняя,
Через ночной, заплеванный перрон.
Нас экстренно швырнули в путь,
И трехнедельный курс был в прошлом.
Теперь на фронт, теперь уж не свернуть…
Успел в последний раз взглянуть,
На город свой, в ночи промокший.
Нас трамбовали плотной массой.
«Все выдох делай, лезь плотней,
Вагонов мало, брось припасы!»
А мы в ответ лишь кислые гримасы
Да зубы стиснули в ответ сильней.
Вагон закрыли, лязгнули запоры.
И темнота вдруг придавила плечи.
И голову сдавили маты-разговоры.
И стало все не важно: радость, ссоры
Лишь темнота, секунды тянут в вечность.
Меня сдавило чувство страха,
И комом в горле встала грусть.
Я четко вспомнил, как с размаху,
Я бросил дома фразу – птаху:
«Не плачьте, Мама, я вернусь!»
Она стояла, пряча слёзы,
А вот сестра в захлеб ревела.
И Мама стала враз серьёзна,
И я заметил, слишком поздно –
Она вдруг сильно постарела!
Она стоически крепилась,
Во взгляде влажном только боль,
С тоской вселенской лишь ютилась…
А в сердце Мамы что ж творилось…
Какой там шел незримый бой…
Я в этот бой на миг нырнул,
Где горе матерей солдатских всех…
Картина блекнет, грянул гул,
Из дома вдруг меня вернул,
Солдатский громкий, грубый смех…
Текли так дни – то смех, то потасовки,
Да воздух разъедал табачный дым.
В пути далёком редки остановки.
Три раза в день лишь каша из перловки,
Но всё же счастье нам – телам худым.
И в первый день тяжелым взглядом,
Меня ошпарило, как будто от огня.
Я суетливо оглядел сидящих рядом,
То был старик, струился самосадом,
И пристально смотрел он на меня.
Глубинной бомбой его взгляд,
Перетряхнул меня всего.
Дед потушил свой самосад.
«Да не трясись ты так солдат,
Ты просто сына мне напомнил моего!»
Мы как-то сразу с ним сдружились,
И хоть толпа была вокруг,
Но мысли всех внутри ютились,
А наши враз объединились.
И он стал первый в жизни друг.
«Зови Кузьмич, - сказал он просто-
Ведь имя тяжести не любит.
Не любит звуков резких острых,
Не любит сладостей компостных,
А лёгкость ветра – не забудет!»
«Я вижу, хлопец, ты не куришь.
Сидишь в дыму зеленоватый.
Коль воздух свежий здесь не раздобудешь,
Пока здоровье не загубишь,
Пожуй-ка, на, листов ты мяты!»
Мне было с ним легко, спокойно,
Как может быть легко лишь дома.
Не дома, где растут кварталы стройно,
А в доме, где душа вздыхает вольно,
Где жизнь улыбок для меня знакома.
Мы были с ним во всём похожи,
Мы отличались от толпы людской.
И отличались мы ни формой рожи,
Ни цветом глаз, ни цветом кожи,
А отличались мы душой одной.
На сон лишь, разговоры прерывая,
Мы были с ним единым бытием.
Я был студент, я много знал читая,
А он меня, богатым опытом питая,
Знакомил с жизнью, полною проблем.
Он часто повторял одно и тоже:
«Такой как ты же, был и мой сынок.
Я расскажу тебе о нем попозже,
Как душу у меня тревожит, гложет,
Что уберечь его от смерти я не смог!»
Он глупо улыбался и крутил махорку.
И мне казалось только в этот миг,
Вот-вот расстелет, словно белую скатерку,
Всю жизнь свою, все тайны без умолку,
Такой далекий, но такой родной старик.
И даже споры были в наших разговорах,
Но споры честные, без мата и вранья.
Вот я студент, лелею знаний ворох,
А он же вовсе не учился в школах.
Он – опыт, я – учебная скамья!
«Пойми, Кузьмич, прогресс цивилизаций,
И был виною мировых всех войн.
Промышленность ведь всех на свете наций,
Сперва войной стремится заниматься,
А уж потом – про мир, да про покой!
Он улыбался хитрою улыбкой:
«Ты где-то прав, но в целом все же нет!
Война болотом, тиной зыбкой,
Не только люд затягивает прытко,
С тех пор как создан этот свет!»
«Всё в этом мире очень сложно,
Разделено на две войны.
Они едины и противоположны,
Но без друг друга – невозможны,
Как невозможен гром вразрез грозы!»
Одна война физически ведется,
Стремленьем уничтожить тело.
Оно ведь бренно не уймется.
Но сердце не для того же бьется,
Остановиться, что бы жестко и умело!
Науки и искусства мира,
Ничто в развитии своем,
Как страсть к убийству, крови пира,
И в этом – созидание кумира,
С обычной фразой: «Когда-то все умрем!»
Стреляет, режет, убивает,
Себя извечно человек.
Инстинктом это он считает,
И оттого во мраке пребывает…
Нельзя со тьмою спутать свет!
А корни вот второй войны,
Берут истоки в ветхие века,
Когда часть света стала частью тьмы…
То ангел, падший лег, низвергся с высоты,
Рождая ненавистью пламя огонька.
Тогда и началась та главная война,
Она не тело в жертву забирает.
Она гораздо более страшна,
И целью в ней – твоя душа,
И никогда в ней перемирий не бывает!
И вовсе не инстинкты правят вами,
А лишь война, идущая извне,
Война, непроизносимая устами,
Добра со злом, исчадий с небесами,
А вы лишь пешки в этой вот войне.
Старик умолк и грустью сыпал взгляд.
Он отстранился, мыслями на воле:
«Как я хотел вернуть бы все назад…»
Вдруг кинул фразу скользко, невпопад –
«Ведь он лишь неразумное дитя, не более…»
«Кузьмич, ты что? - я выдал усмехаясь,
И в правду в эти сказки веришь?
И в бога верить, мягко выражаясь,
Смешно, я все же поражаюсь,
Старик ты умный, а брехню мне мелишь!»
Он усмехнулся паутиною морщин:
«Да-да, я разошелся что-то ловко,
Ведь ты весь в воспитании машин,
А я воспитан мудростью седин…
Ну ладно с этим, вроде остановка…»
Мы ели кашу и встречались взглядом.
Он щурил глаз мерцающей искринкой,
И словно полуночным звездопадом,
Когда светила сыплют градом,
Сковал мне душу взор его с хитринкой.
Вдруг комом в горле что-то встало.
Я кашлянул, не в силах есть.
Мозг закипел, как сплав металла,
И всё вопросом вдруг прорвало:
«Кузьмич, а Бог и в правду есть?»
Он посмотрел серьезно как-то.
«А что изменит мой ответ?
Ответ – лишь слово, слово – вата,
И нет в нем веры постулата…
Ты должен сам понять: где тьма, где свет!»
«Постой Кузьмич, но как же так?
Ведь понимать – так жизнь уйдет,
А нас в боях ведь ожидает враг,
Поляжем мертвыми в овраг,
А озаренье так и не придет!»
«Не торопись на встречу к смерти,
Война, конечно же, войной!
Но поживем еще на свете,
Промочит дождь, просушит ветер,
Согреет солнце над тобой.
Тебе скажу – ты улыбнешься:
О смерти мысли ты не мучай,
Ведь ты живым с войны вернешься,
От пуль, осколков увернешься,
В тебе есть сила, ты - везучий!»
Я чувством странным задохнулся.
«Судьба? Ведь ты об этом говоришь?
Вот это да! Вот это размахнулся!
Прописана вся жизнь незримым курсом…?»
Он улыбнулся: «Что же, поглядишь!»
Мы молча доедали кашу,
А мозг мой превращен в бардак,
Я думал все про жизнь, про нашу,
Распутать все пытался, словно пряжу,
Пытался разобрать: что так, а что не так!
В меня вбивали с ранних лет,
Что вера – бред для темных дураков!
Судьба – брехня, в ней правды нет!
Силён лишь вечный партии завет!
Свобода в нем от промывания мозгов.
А жизнь то, вон она какая,
Сложней гораздо постулатов.
А я живу, во всю предполагая,
Что жизнь в учебниках я прочитаю,
А остальное - для дегенератов.
И вот, обычный вроде человек,
Сломал за несколько минут меня.
Лишь парой фраз оставил след,
И растоптал весь книжный бред,
Который партия вдолбила мне, любя!
Я знал, я сомневаться не хотел,
Что правило – лишь партии держись!
Других не может быть… Предел…
И вот, изрядно пропотел,
Над предложеньем передумать жизнь.
Пути остаток лился через край.
Вагон притих, почувствовав войну…
И рой туманных размышлений стай,
Окутал голову, вот размышляй,
Про Бога, про Войну, Судьбу…
Кузьмич же молча трогал взглядом,
Меня слегка и улыбался,
Смотрел, как расцветала садом,
Душа моя, назло преградам…
Росток посаженый то разрастался.
Раскатом грома приближалась битва,
И в такты взрывов сердце билось.
Страх нарастал и резал бритвой,
Сковал всю сущность паутиной зыбкой.
Унынье по вагону как туман стелилось.
Солдаты кисло отпускали шутки,
Стараясь скрыть гнетущий страх,
До белизны в костяшках сжали руки…
Колёса жадно пели перестуки,
И отражались в неморгающих глазах.
Симфония войны уж разрослась вдвойне,
Уж слышен был её зловещий бас.
И ощущение скреблось у каждого в душе:
Не нас везут к бушующей войне,
А что война стремительно бежит на нас!
Я к Кузьмичу всё ближе жался,
Так на душе спокойней было.
А гул сраженья приближался,
И ход состава замедлялся,
И вот толчок.… И всё застыло.
Противно двери скрежетали,
И солнце резануло по глазам,
И запах чёрной свежей гари,
Неумолимо в нос ударил,
Туманом растекаясь по мозгам.
Солдаты молча поднимались,
Усугублялись страх, волненье,
И неосознанно у входа мялись,
Пока команды не раздались:
«А ну живее!!! Построенье!!!»
Засуетились сразу все,
Приказ ласкает слух солдата.
Я растерялся в суете,
Подумал лишь – Кузьмич, ты где?
И стал искать его я взгляда.
В толпе искру поймал на миг,
Он улыбнулся мне глазами,
Такой далёкий, но такой родной старик…
В душе моей всё рвался крик:
«Кузьмич! Я понял! Вера с нами!»
Мы построеньем затерялись.
Елозил взглядом я, туда-сюда.
В душе сомненья зарождались -
А вдруг мы с ним сейчас расстались,
И не увидимся теперь уж никогда!
Я погруженный в свои мысли,
Политрука лишь смутно слышал.
Про то, что тучи над страной повисли,
Чтоб не жалели свои жизни,
И что приказ в Москве уж вышел.
А вдалеке ревела битва,
И стон земли сочился через нас,
И души резал, словно бритва…
Летела над страной молитва,
И рвал её шальной фугас!
Я растворился в этих звуках,
Смешались Небо и Земля!
И сердца бой, рождённый в муках,
В висках, слепящих перестуком…
Кузьмич смотрел вновь на меня!
Душа рвалась наружу криком –
Кузьмич, постой! Не уходи! –
В глазах его искринка бликом…
Вдруг улыбнулась светлым ликом…
Кузьмич мне улыбался изнутри!
Довольный чувством изумленья,
На крыльях, словно я воспрял.
Душа блаженна наполненьем,
Прекрасна жизнь своим стремленьем,
Покой в объятья я принял.
И чувство радости спокойно,
Прогнало страх и боль во мне…
Колонна зашагала стройно,
Теперь ногами, быстро, вольно,
К бушующей, ликующей войне.
Колонны монотонный топот,
Да голос запевалы старшины,
Не заглушали громкий рокот.
Но не родился даже ропот,
Пока шагали к переправе мы.
Унылый хуторок, в пыли дорожной,
Нам преградил дорогу в Сталинград.
В жаре, палящей нас безбожно,
Привал, воды напиться можно,
Да отдых даст тенистый сад.
Колонна растеклась с дороги,
Шум разговоров оживил слегка.
Я лёг, чтоб отдохнули ноги,
Смотрел на небо – холст пологий,
Неспешны, белоснежны облака…
Вдруг через гул поющего сраженья,
Приказы рёвом разнеслись.
Я головой крутил в недоумении,
Вдруг крик опять через мгновенье:
«Шестой! Я умоляю! Продержись!»
Я кинулся бегом за угол хаты.
Кричал по рации седеющий комбат.
Уже толпой стояли здесь солдаты,
Один сказал уныло, виновато:
«Артиллерийский это штаб».
Из «ласточки» хрипел из полевой,
Надсадный крик далёкого радиста:
«Ведём кровавый, жаркий бой….
…винтовок треск, снарядов вой…
Фашист нас давит, танки близко!»
«Где артиллерия, «катюши», минометы?
Поддержку огневую нужно нам!
Нас косят авиации налёты…
Поймите, нас осталось меньше роты!
Нас окружает немец по дворам!»
«Берёза! Я – шестой! Ответьте…
Ответе, чёрт бы вас побрал! Приём!
Мы все здесь примем свои смерти!
Мы – казаки! Мы – Дона дети!
Прощайте! В штыковую мы встаём!»
«Шестой, держись! Подмога рядом!
Сибирские полки идут…
Сейчас поможем вам снарядом!
Координаты дай – засыплем градом!
«Катюш» наводчик уже тут!»
«Берёза! Я – шестой! Ребята!
Мощнейшего нам шквального огня!
В разгаре бой, в крови лопата!
А наводить – одна координата –
Огонь весь вызываю на себя!!!»
Далёкий голос рвал все связки.
Он эхом прокатился над рекой.
Повисла тишина, все сняли каски,
Наводчик бледный, руки в тряске,
Мотнул кудрявой головой.
«Да как же так? Я не могу, ребята!
Второй уж раз я буду бить в своих…»
И болью голос…. Примесь мата….
«Да будь война пять раз проклята!!!»
Он умоляюще взглянул на остальных.
«За что мне жребий выпал этот?
За что поставил над своими палачом?
Чего ж не дал счастливее билета?
Уж лучше слечь в сраженье где-то!
Чем убивать своих, как будто не причём?»
Все молча потупили взоры.
Радист взял рацию дрожащею рукой,
Пробарабанил цифры текстом скорым…
И вскоре вздыбились как горы,
Гиганты взрывов на стороне другой.
«Шестой» молчал, лишь скрип в эфире.
А город за рекой пылал огнём.
Вот где-то там, в кирпичной пыли,
Солдаты жизнью заплатили,
За передышку – пока мы подойдём.
«Колонна, стройся! Шире шаг!
Там коммунисты гибнут за страну!
Там к Волге рвётся лютый враг!
Так отстоим же Сталинград!»
Привёл всех в чувства политрук.
Почти на бег срывались мы,
Вагонный страх остался в прошлом,
Забылись звуки тишины,
Забылись и леса и валуны,
И город мой, в ночи промокший.
А впереди плыла картина,
За Волгой город, видимый туманно,
Столбы до неба пепла, дыма.
И безнаказанно и чинно,
Ныряли самолёты постоянно.
Над переправой висли тучи –
Немецких ассов веселилась банда.
Я улыбнулся, вот и случай,
Проверить – вправду ль я везучий,
Прорвусь на берег дальний – правда!
На берегу ютился одиноко,
Наш пулемёт – зенитный ДШКа.
Солдат – юнец, весь, обливаясь потом,
Крутил его всё разворотом, поворотом,
И без толку дырявил облака…
Наш лейтенант ругнулся матом:
«Ты что ж патроны тратишь зря?!
Ты только утром стал солдатом?
Чего играешь с этим гадом!
А ну задай прицельного огня!»
«Куда же смотрит командир расчёта?
И где он, Бога душу мать?
Не знаешь где прицел у пулемёта?
Короче бей – закончишься в два счёта,
Чем переправу будешь защищать?»
Пот, как роса туманил веки,
И нет секунды, чтоб его смахнуть,
И страх и сталь смешались в человеке…
И этот сплав теперь навеки,
Не даст ему с пути свернуть.
Он лишь кивнул нам головой,
Куда-то влево за мешки с песком.
И командир там был, стрелок там и связной.
И все убиты, Боже мой!!!
Тела истерзаны безжалостным свинцом.
Я видел Смерть довольную собою,
Стоящую над грудой мёртвых тел,
Холеную, напившуюся кровью,
И сытно вскормленную болью.
И жертвам нет числа, а цифра - не предел.
Душа моя затрепетала,
Забилась в теле, словно в клетке,
И страх опять внутри рождала,
И крупно, жадно задрожала,
Как в ураган листок на ветке.
Себя не помня, ног не чуя,
Неслись мы к барже на посадку.
А самолёты, атакуя,
Ревя винтами, смерть даруя,
Всё рыли берег, словно грядку.
Опять погрузка плотной массой,
И треск винтовок невпопад,
В попытке сбить немецких асов…
«Растрату брось боеприпасов!
Держать чем будешь Сталинград?!»
Лишь только берег нас толкнул,
В объятья радостной войны,
Рёв самолётов потонул,
В снарядов свисте. Нас пригнул,
Взметнувшись, справа, столб воды.
И вот долбёжка началась.
И, бегло воду поднимая,
Реки поверхность порвалась.
И сразу в небо вознеслась,
Душа солдата молодая.
Как только взрывы прекращались,
Являлись «мессеры» мгновенно,
Долбили нас и быстро удалялись,
И сразу взрывами сменялись.
Да. Били немцы нас системно!
Но как же трудно под обстрелом,
Форсировать простор реки!
Поймал снаряд и, дрогнув телом,
Правее транспорт тонет креном,
Но рвутся всё же в бой сибиряки!
Кровавой пеной покрывалась Волга,
И брызги взрывов не опускались вниз,
Или летали скоростью осколка,
Иль зависали в воздухе надолго,
Туманом красным затмевая неба высь.
Все жались жалобно друг к другу,
Ища спасенья и защиты.
Снаряды грозно падали по кругу,
Напоминая свистом вьюгу.
Осколками борта пробиты.
Лежали трупы тут и там,
И палуба залита кровью.
Хрипели люди от смертельных ран,
И хладнокровен был лишь капитан,
Крутя штурвал, не поведя и бровью.
Прицельно самолёты нас долбили,
Их пули с хрустом грызли нас.
Мы словно на ладони были,
На виражах по нам лупили,
И убивали нас за асом ас.
Соседа словно бы стегнула плеть,
Он повалился, кровь хлестала…
И я успел вдруг рассмотреть,
Над ним склонилась жадно Смерть,
И нежно в лоб поцеловала.
В дугу тугую изогнулось тело,
Последний выдох – в небо выстрел.
А Смерть игриво посмотрела,
И страх в моих глазах узрела…
Я постарался отвернуться быстро.
Она схватить меня пыталась,
И сжать костлявою рукой.
Но промахнулась выше малость,
Рука её в металл впивалась,
Разрывом пуль над головой…
Внезапно баржа задымила наша,
И пламени язык лизнул корму.
А берег, разрыхлённый в кашу,
Так недалёк. «Бросай поклажу!
Мы не дотянем! Мы пойдём ко дну!»
Кровавый пир уж был в разгаре,
Питая смерть и эту битву,
А баржа всё тряслась в пожаре,
Затмили берег хлопья гари…
… как вдруг я зашептал молитву!
Огонь ревел, плюясь, хрипя,
И баржа погрузилась больше метра,
Но шепот громче был огня,
Лилась рекой молитва из меня.
Открылся берег вдруг порывом ветра!
Лишь метров пять нас отделяли,
Теперь уже почти не страшно.
Мы раненых по палубе собрали,
И радостно все заорали –
Воткнулась в берег наша баржа.
Нас берег встретил в жуткой давке,
Тянули провода связисты,
И ждали в госпиталь отправки,
Бойцы, вокруг носилки, лавки,
Да обожженные танкисты.
И звёздным небом сотни глаз,
Вгрызались в нас глубинной болью,
Читался в них немой приказ –
«Браток, вперёд! Прости ты нас,
Мы в госпиталь, но всё же мы с тобою!»
Сквозь раненых мы молча зашагали,
Смотреть боялись на обилье ран.
Какие раны там, в бою нас ждали?
Мы обречённость скопом ощущали…
Меня окликнул глухо капитан.
Он был истерзан, форма в клочья,
Повязки туго, все в крови.
Хоть я не врач, но всё ж заочно,
Я осознал – ему уж точно,
Не жить, минуты сочтены.
Я подошёл испуганным мальчишкой,
Он улыбнулся на растерянность мою:
«Да не трясись ты так уж слишком.
Я умираю, а тебе парнишка,
Вот он поможет там, в бою!»
Он кортик передал, пропахший потом,
Залитый кровью и огнём.
Он – капитан морской пехоты!
Вдруг прошептал мне сталью ноты:
«Мы не боялись жить, и, не страшась, умрём!»
Я выдавил «спасибо» гулко,
Хотелось крикнуть громко в высоту:
«От кирпича, до переулка,
И до последнего бакулка,
Мы отстоим свою страну!»
Нас напряжённость подгоняла,
И лейтенант взахлёб орал.
А баржа воду набирала,
На право, бок свой наклоняла.
Уж брюха виден был металл.
В последний раз я посмотрел,
На изуродованное днище.
Какой же будет мой удел?
Об этом думать не хотел.
И спрятал кортик я за голенище.
На марше словно бы минуты две,
От переправы метров триста.
По круче поднялись. Здесь мне,
Передалась пульсация в земле,
Да рёв сраженья где-то близко.
Приказ изложен парой слов,
Нам продержаться здесь до ночи,
В сплетенье улиц, близ цехов,
И ждать прибытия полков.
Здесь наш рубеж – район рабочий.
Сержанты подгоняли роты,
Стремясь быстрей всех разместить:
«На чердаки ставь пулемёты,
Сбивать огнём что б самолёты,
И сверху по пехоте бить.
Дома как крепости держите,
Что б виден был обзор кругом.
Гранат побольше запасите…»
На перекрёстке встал к защите,
Одноэтажный серый дом.
Я у окна присел на стуле,
Солдатский вещь-мешок открыл.
Гранаты чёрные мелькнули,
И видом голод мне вернули –
Сухой паёк на Ф-1 сменил.
Шуршали ленты пулемёта,
Сосед мотивчик напевал.
Кипела во дворе работа,
Воздвигнуть что-то вроде дота,
Сержант, наш ротный, приказал.
Большая полковая пушка,
В саду напротив появилась.
И покрутившись, как несушка,
На танцах словно бы подружка.
Средь груш и яблонь притаилась.
Спокойно как-то получалось,
Позиции мы заняли свои.
И время хоть галопом мчалось,
Атака немцев всё не начиналась,
Хотя ревели близко уж бои.
Ревели взрывы, дрожь в земле,
Гудело небо от машин стальных.
Но мы как будто были вне,
Напоминало, что и мы в войне,
Лишь редким свистом пуль шальных.
Хлебнул из фляжки я глоток,
И потянулся, и зевнул.
Винтовка упиралась в бок.
Придумать лучше я не смог –
Сел поудобней и уснул.
Сон мягко разъедал сознанье,
Мозг расслаблялся, в даль поплыв.
И сквозь бомбёжки завыванья,
Остановив существованье,
В глубокий сон слетел, в обрыв…
…Храп лошадиный, лязг металла,
Да бормотанье общим хором.
Земля от топота дрожала,
И ритмом скачки оглашало,
Степь, величавую простором.
Взор прояснялся понемногу,
И образы в галоп неслись.
Тьма растеклась по небосводу,
И, затмевая свет народу,
Дарило сумрак неба высь.
Я скакуном несомый в даль,
На бой, на первый в этом лете.
В душе от сумрака печаль,
Рука сжимает крепче сталь,
Тугой струёй в лицо бьёт ветер.
Мы на врага неслись армадой,
Армадой враг на нас летел.
И бой для духа был отрадой,
Победа – истинной наградой,
Смерть – проигравшему удел.
Обречены мы были в темноте.
Я на летящих рядом покосился,
И удивлён я был вполне –
Кузьмич мчал лихо на коне…
Вдруг среди нас огонь родился!
Он мне с улыбкой подмигнул.
Огонь всё рос и, степь покрыв,
Нам свет к сражению вернул…
Из сна в реальность вдруг рванул,
Ужасной силы мощный взрыв.
Слетел со стула кувырком,
От звона звуки стали глуше.
Трясло, качало весь наш дом,
Сосед катался под окном,
Кричал и сдавливал всё уши.
Рывок земли затряс опять,
Мозг разъедал животный страх.
До хрипоты пришлось орать,
Свой голос, что бы услыхать,
Разбитый звоном на устах.
Я, сжатый страхом на полу,
С прокушенной губой, крича.
Пыль поднималась к потолку.
Мешали подползти к окну,
Осколки камня, кирпича.
Они долбили в стены глухо.
Я потом насквозь холодел.
И с полным возвращеньем слуха,
Забилась об стекло как муха,
Догадка в голове: ну вот и артобстрел!
Трясло весь мир, ревели взрывы,
Меня песчинкою швыряло,
Болели ссадины, нарывы,
Сознанье резали обрывы…
Война к себе нас забирала.
Вдруг обречённость и бессилье,
Мне в душу яростно вцепились.
И, волю захватив, унынье,
Рождало страхов изобилье…
Внезапно взрывы прекратились.
И сразу, мысли угнетая,
Как тонущего глубина,
Сознанье в угол загоняя,
И вместе с пылью оседая,
В ушах завыла тишина.
Не доверяя всё же звуку,
Да неизвестность убивала,
Глаза открыл я через муку.
Упёрся взглядом в свою руку.
Она неистово дрожала.
Трясло весь мир, то крупно било,
То мелкой рябью накрывало.
И это очень жутко было.
Внутри меня всё дико выло,
И душу в клочья разрывало.
Кричал я сам внутри себя,
Наружу выскочить пытался,
И расцарапывал, скребя,
То проклиная, то моля,
Я сам в себе как зверь метался.
Рука дрожала, вслед за ней,
Скакало всё в моих глазах.
В изгибах тысячи теней,
Где безразличие к судьбе моей,
И привкус крови на губах.
Завесы пыли оседали,
И вновь взлетали резво с пола.
Предчувствия в реальность возвращали,
И уши густо наполняли,
Металла лязг и рёв мотора.
Я заморгал, ожил, очнулся,
Я слышал танка приближенье.
И вместе с ним квартал проснулся,
И в шуме общем захлебнулся,
Усугубляя напряженье.
Несмело, боком, опасаясь,
Винтовкой бряцая по полу,
Подполз к окну. Приподнимаясь,
На подоконник опираясь,
Я выглянул. Открылся взору,
Разорванный на части перекрёсток,
Развалы стен и глыбы от домов.
И догадаться было просто,
Что не остались никого из горсток,
Оборонявших их бойцов.
Деревьев брызги и взрывчатки запах,
Дрожали, ритм усилялся.
Теперь понятно, лязгом траков,
Скрипя, как будто рыцарь в латах,
Немецкий танк к нам приближался.
В развалах тени заплясали.
Ожили сверху пулемёты,
В такт автоматы стрекотали,
И пули дико завывали,
Горели трассеров полёты.
Вот замелькали бликом каски,
И рябь пошла от серой формы.
И как-то смело, без опаски,
Как будто строго по указке,
Винтовок клацнули затворы.
Надёжно врос в плечо приклад.
Прицел же «барыней» пустился,
Сбиваясь тряской невпопад.
Вот кто бы связкою гранат,
Швырнул, чтоб танк угомонился!
В цевьё кисть намертво вцепилась,
Стараясь мушку успокоить.
Вокруг стрельба развеселилась,
И сердце гулко в рёбра билось,
Спеша предчувствием наполнить.
Цеплялись мысли за надежду,
Что путь мой здесь не прекращался.
Холодный пот съедал одежду.
И осознание, что между,
Я двух огней вдруг оказался.
Со стороны одной был страх,
Надменный, злой и агрессивный.
Застывший стоном на устах,
Стеклом мерцающий в глазах.
Холодный, липкий и противный.
С другой же стороны, та ярость,
Что на безумия толкает.
Вся сущность к смерти жадно рвалась.
И жаждой крови наполнялась,
Та часть меня, что волком завывает.
Себя вдруг сверху я увидел:
Худой, забитый мальчуган.
Которого весь мир обидел…
И я себя возненавидел.
В душе рождался ураган.
Он пролетел, порвав всё в клочья,
Все страхи, ярость и тревогу.
И я познал теперь уж точно,
Уверено, спокойно, прочно –
Те чувства чужды мне, ей Богу!
Вдруг взор поймал какое-то движенье.
Штрихом, карандашом набросок…
Пока сражался я с волненьем,
Врасплох застигнут появленьем…
Немецкий танк вползал на перекрёсток.
Хрустели траки, копоть била.
В миг рявкнул выстрел в гуще сада.
От башни искр пламя взмыло,
Броню снарядом знать пробило.
Отлично удалась засада.
Вдруг за стеной раздался взрыв.
Дом закачался, застонал.
Взрывной волной нас оглушив,
Да штукатуркой завалив,
Мгновенно к полу всех прижал.
Как выдержал мой слух опять?
Не лопнул как струною тонкой?
И удалось вновь удержать,
Желанный звук не потерять,
Изодранною перепонкой.
Завесы пыли плыли надо мной,
Забили горло, уши и глаза.
Внутри свербело: «Нужно в бой!»
А пушка, взрывы выстроив стеной,
Ревела, словно майская гроза.
Пыль улеглась и бой продолжен,
Сосед в окне воскликнул жадно:
«За что-то умирать - не должен,
Тылы открыты и отход возможен…»
В висок осколок… он опустился плавно.
Мы даже свиста не услышали стального,
Так в грохоте случайно наступила смерть,
Без крика яростно больного,
Без слова праведно святого,
Дано солдату умереть!
Боец погиб нелепо как-то,
Лишь на мгновенье усомнился….
Быть может, двигала им правда?
Ведь смерти явной никому не надо…
Иль он не прав и поплатился?
И кем теперь считать его?
Толь человеком, испугавшимся на миг?
Толь трусом и предателем всего?
…Кузьмич, ты где? Совета нужно твоего,
Такой далёкий, но такой родной старик!
Как быть, лелеять самосохраненье?
Иль храбрость выставить на первый план?
Я – человек, венец творенья!
Зачем мне эти злоключенья?
Рождён не для смертельных ран!
«Вставай, борись и побеждай!»
Внутри всё злостью заполняло.
«Глаза от пыли протирай,
Быстрей винтовку поднимай!»
Во мне креп стержень из металла.
Скрепя зубами, я вскочил.
Приклад опять в плечо воткнулся.
Теперь прицел спокойным был.
Взгляд безошибочно ловил,
Мишень. Огонь! Фашист споткнулся.
Он закричал, тряслась нога.
Но я, сурово сдвинув брови,
Получше выцелил врага,
Теперь стрелял наверняка.
От шеи взмыли брызги крови.
Опять затвор, опять приклад,
И мушка жертву вновь искала.
Я вёл свой бой за Сталинград.
И больше нет пути назад.
Война к нам в души проникала.
А взрывы глухо завывали,
То пушка по пехоте била…
В саду вдруг тени замелькали,
И «шмайсеры» застрекотали.
Атаковали немцы с тыла.
Зловещие слепые пули,
Горохом застучали на лафете.
Кого-то пополам согнули,
Кого-то яростно швырнули,
В объятия довольной Смерти.
Вдруг силуэт на миг закрыл окно.
Граната в комнату нырнула юрко.
Успел подумать: «Вот и ВСЁ!»…
Взрыв… Глухота.… Всё в дым заволокло…
Осколки жадно впились в штукатурку.
Звон в голове всё разрывал сознанье,
Взор разъедала пыль и слепота.
Солдата раненного хрип и завыванье,
Его мученья и страданья,
В душе съедала страхом пустота.
Не понимая ничего,
Лежать, моргать я только мог.
Смотрел серьёзно и хмурно,
Как, ужасом тряся нутро,
Внезапно рухнул потолок.
Он, как-то плавно ускоряясь,
Летел надгробьем на могилу.
Но я, за жизнь душой цепляясь,
Орал себе же, надрываясь:
«Скорей перевернись на спину!»
Последней силой кувырок…
Ужасный хруст над головой…
Мозгов отчаянный бросок…
Последний воздуха глоток…
Да пыль, уж проклятая мной…
Я задыхался, умирал…
Настал наверно смертный час…
Его спокойно ожидал…
Холодный сумрак накрывал…
И огонёк внутри угас…
Ударил Свет и Голос властный:
«Ну вот, сынок, ты и готов,
Принять ответ мой многогласный,
И страх свой позабыть напрасный,
Услышать Песнь Седых Волхвов.
Прими покой, забудь тревоги,
Открой свой взор на встречу мне.
Сейчас с тобою рядом Боги,
Сейчас стоишь ты на пороге…
Так сделай шаг к своей Судьбе».
Хоть Голос был мне незнакомый,
Но всё ж узнал я Кузьмича.
Он для меня был слишком новый,
И тембр – ни колючий, ни медовый,
Он говорил не в шепот, не крича.
Он плыл со странной яркой Силой,
Сомненья прогоняя прочь.
И Голос управлял всем миром.
И заворожены мотивом,
Сменялся день, сменялась ночь.
А Свет сомнения дарил,
И вместе нежность и любовь,
То силой наполнял, то жадно пил,
Испепелял среди светил.
И воскрешал меня он вновь.
Я был с Ним всем. Перебирая:
То камнем грелся на песке,
То ветром в облаках играя,
То солнцем медленно сгорая,
То болью в собственном виске.
И я, вопросов грея массу,
Осмыслить первое что смог,
Сквозь удивлённую гримасу,
Я поражённо выдал Гласу:
«Кузьмич, ведь ты же Бог!»
«И да, и нет. Я – всё на свете.
Пространство, время – это я.
На этой и другой планете,
И рыба я и рыболовные я сети,
Я холод льда и жар огня.
Я тишина, и я булата звон,
Я плач младенца и атаки клич.
Все цивилизации мне испокон,
Давали множество имён…
Но для тебя я всё ж Кузьмич».
«Но как же так? Постой, постой!
А где алтарь, где свечи, где попы?
Я хоть и парень молодой,
Про церковь знаю, Ты такой,
С Тобой нельзя общаться из толпы!»
Он рассмеялся звонко, сочно:
«Религии меня не знали никогда.
И я скажу тебе заочно,
Я им не нужен. Это точно.
Для них я – власть и деньги и еда.
Мной ублажают, мной пугают,
Меня придумывают вновь.
И моим именем решают,
И смерть народам оглашают,
От имени меня, скрещением клинков.
Но я им чужд, они мне чужды.
Их вера – вечный звон монет.
Пускай справляют свои нужды.
Религии пусты и мне не нужны,
Живой я Голос, Яркий Свет».
«Но как же ангелы и две войны?
Ты сам рассказывал про это.
Ведь взяты из религии они!
Иль Я не прав, Ты объясни.
Я сбился в размышленьях где-то.
И сыном ты зовёшь меня,
Но сын Твой кажется Христос!?
Я в детстве слышал от аптекаря,
Что он погиб нам жизнь даря…
Ответь на этот мой вопрос».
«Всё есть, Всё было, будет Всё!
Любое дай ему названье.
Здесь нет понятия – враньё…
Открой сознание своё,
Познай вселенной Созерцанье.
Война идёт. Война большая.
Не эта, не с Германией война.
Война вселенская, другая.
А вами, как в солдатики играя,
Удерживают сферы и края.
А Ангелы, иль Боги, иль другие,
Такие же солдаты, как и вы.
У них возможности и тактики иные,
Их рубежи Войны большие:
От яростных боёв, до вашей головы.
А тот Христос – обычный человек.
Такой же Светлый, как и ты.
Пытался он улучшить жизни бег,
И людям доносил он Знаний Свет.
Но был погублен жадностью толпы.
С тех пор религией его и чтут,
Пытаются любовь к нему замерить.
И инквизиции кострища жгут,
У алтаря псалмы поют…
Но забывают в Правду верить!
А что он сын мне, или нет –
Скажу я, забегая наперёд…
И прост и сложен мой ответ,
Мой сын – рождённый Солнцем Свет,
Мой сын – живущий в Нём Народ!
И ты мой сын, ты часть меня,
Вселенных бесконечный бег.
Тебя гноят, рабом клеймя…
Почувствуй Свет внутри себя…
Ты сам есть Бог, ты – Человек!
Когда-то Сын мой жил любя,
С природой в дружбе, Правду пел,
И чтил Богов, и чтил Меня.
Но Ночь пришла, а с нею Тьма,
И Сын погиб, не уцелел.
Не уследил и потерял,
Но не создал всё ж пустоты.
Осколки в мире раскидал,
И их надёжно сохранял…
Один осколок – это ты.
Ты пробуждён от сна не зря,
Твоя судьбина – воином быть.
Не за горами новая заря,
Ночь на исходе. Свет кляня,
Пытается рассвет не допустить.
Так сохрани свой дом живым,
Пусть излучает Свет оконце.
И мудрость сохрани седин.
Пусть, разметая серый дым,
Наступит День, вернётся Солнце...»
В «десятку» попаданьем в тире,
Осела Правда на уста.
Открылись горизонты шире,
И наконец-то в моём мире,
Всё встало на свои места.
А Голос стих и Свет угас.
Запахло гарью очень сильно.
Не вдалеке рванул фугас,
Да гулко рядом чей-то бас,
Орал невнятно и противно.
Бревно в наклон к кирпичной глыбе,
Шатром сомкнулись надо мной,
Не допустив мою погибель.
Кирпич плечо ударом выбил,
А в остальном – я целый, я живой!
Я пылью жирной задохнулся,
Саднило выбитый сустав,
Лицом я вверх перевернулся,
И сам себе я улыбнулся:
«Я жив, Кузьмич пока что прав».
Я наслаждался этим миром.
Я под него не прогибался.
Гармония плыла мотивом,
И, завороженный кумиром,
Я своим Предкам улыбался!
Стояли мы к плечу плечом,
Спокойные глаза открыты.
Я в Род свой вечный возвращён…
Благословлённый в бой мечом,
Ведь просит Родина защиты.
И этот зов был громче грома,
В нём нота сталью монолитна.
Мелодия до слёз знакома –
С набатным боем, детским стоном,
Летела над землёй молитва.
Полез на свет за зовом этим,
Из под обломков пепелища.
Винтовки нет, что ж, не заметим,
Врага руками и зубами встретим…
Кольнул вдруг кортик в голенище.
Я про него уж позабыл,
Из сапога достал скорей.
Меня приятно удивил –
Удачно лёг, едино был,
Он продолжением руки моей.
Тепло руки впитал металл,
В нём заплясала жизнь, искрясь.
Я чувствовал и наблюдал,
Но лицезрение прервал,
Опять надрывный чей-то бас.
Опять рванули рядом взрывы,
И задрожала вновь земля,
Вокруг зашевелились глыбы…
Пополз из этой я могилы,
На свет, клинок в руке держа.
Ударил свет в глаза опять,
Как при разгрузке из вагона
Трясясь, тогда боялся вылезать,
Боялся жизнь осознавать…
Теперь мне жизнь вполне знакома.
Бой продолжался, пули выли,
Они в бою бесспорно правы.
Рубеж наш немцы продавили,
И артиллерией долбили,
В район недавней переправы.
Всё перепахано весенней пашней,
И редки выстрелы винтовок.
Дымился танк с пробитой башней,
Слегли танкисты в рукопашной…
Да смерти запах очень тонок.
Вся улица завалена телами,
Кто труп, а кто в агонии варился.
Война такими изобилует делами,
И смерть свою не выбирают сами,
Кто в битве этой очутился.
Дым поднимался гордо, статно,
Вокруг лишь пепел, да зола.
Бас заорал опять невнятно,
Но всё ж теперь было понятно –
То речь немецкая была.
Где после взрыва сводом стены,
Откуда лупит пулемётчик,
Где видно отблески антенны,
Орёт у рта с обильем пены,
Немецкий видимо наводчик.
Объяли взрывы переправу,
Я прав – наводчика работа.
Найдём мы на тебя управу.
Их обойти решил я. Вправо,
Пополз на звуки пулемёта.
По груде битых кирпичей,
По груде трупов в разной форме.
Где липкой крови тёк ручей,
Теперь уж общей и ничьей -
Такой простой военной норме.
Я полз убить, иль слечь в бою,
Но не сдаваться, это точно.
Ведь Предки здесь со мной в строю,
Питаю храбрость тем свою,
Уверенно, спокойно, прочно.
Полуразрушенные стены,
Купались в сполохах огня.
От напряженья вздулись вены.
Клубился дым, обзор проблемный,
Скрывал тем самым он меня.
Повсюду мёртвые лежали,
И грызли их куски металла,
И вновь и вновь их убивали,
И стоны умирающих звучали –
Смерть обречённых принимала.
Ну, вот наводчика нехитрый пост.
И как напасть мне на врага?
Ответ мелькнувший очень прост,
Поднялся я во весь свой рост,
И громко закричал: «Ура!»
Три немца в страхе обомлели,
Застыли общим столбняком.
Стволы всё ж повернуть успели,
Но пули мимо просвистели…
И я в ответ взмахнул клинком.
Металл запел, заныла плоть,
Удары знанием рождались.
Я продолжал рубить, колоть,
Врага в куски перемолоть,
Что б взрывы снова не раздались.
Забрызган кровью весь я был,
Но не считался подлецом.
Умерил я сраженья пыл.
И хоть зашёл я немцам в тыл,
Но принял бой лицом в лицо.
А мысли вскачь устремлены,
В галоп срывался разум мой…
…Неслись по полю скакуны,
Серьёзны всадники, хмурны,
Волна катилась за волной.
Врага встречали плотным строем,
Круша броню, людей, коней,
И каждый был средь нас героем.
Хрипел, захлёбываясь воем,
Противник в сполохах огней.
И тучи стрел нам затмевали небо,
Бессильно солнце против тучи,
И тьмы – зачинщицы набега,
Но нам дарована была победа,
Нам Свет дарил Огонь могучий.
Где принял битву витязь Ас,
Земля от крови вся сыра,
И сломлен враг в который раз.
И нарастало среди нас,
Могучее, всесильное УРА!
Тряхнул, очнувшись, головой,
Померк в тумане бой отважный…
УРА всё нарастало за спиной,
Там с переправы мчались в бой –
Причалили с подмогой баржи.
Теперь уж точно устоим!
Теперь не повернём назад!
И все здесь сляжем как один,
Но Родину врагу не отдадим…
Я взял у ног лежащий автомат.
Тот ужас песней не воспеть,
Где кровь по кирпичам струилась,
Не принято где жизнь жалеть…
Передо мной вдруг отступила Смерть,
И мне почтенно поклонилась...
********************************
Мы в этой битве погибали,
И смерть собою накормили всласть.
Но, умирая, всё ж не отступали,
И этим немца надломали…
И так вторую я закончу часть.
|
Вход
Регистрация
FAQ
Поиск
