Форум автора-фантаста Тимофея Верхова

Глава 5.

Триумф.

7 Июня 2012 года.
Четверг. 21:08.
г. Саров. ул. Бессарабенко.

Славик остановился и, тяжело вздохнув, посмотрел наверх. Бежали куда-то в небо однообразные оконные проемы, пустые и безжизненные, как сам воздух. Одна нога моего товарища коснулась скользкого от дождя бордюра, друг обернулся, проверяя, на месте ли я, ещё раз вздохнул и пошел неспешно к подъезду.
Я не узнал свой дом, какой-то он стал… неприветливый, пугающий. Белые стены высотки, помеченные теперь темными пятнами взорвавшихся то ли снарядов, то ли гранат, безмолвно шептали мне: «Уходи!». Но я не сдался, двинулся вперед.
- Опусти меня, - тихо попросил я товарища. Так тихо, будто среди мрачных темных углов подъезда прятался некто.
Славик нехотя повиновался.
Вот она – лестница, по которой я тысячу лет назад спешно спускался, стремясь на улицу за ответами на пришедшую тишину. Стальные грязные перила всё такие же холодные и тонкие. Первый шаг дался мне с легкостью, хотя клюшка дрожала. Товарищ поддерживал меня за плечо.
- Неуютно здесь, - морщась, проговорил мой друг, смотря вверх, на скрытый за углом лестничный пролет. – Бывали мы с тобой в подъездах, но этот…
Друг не договорил, поежился немного, но настаивать на своём не стал.
Лестница кончилась, я свернул налево и приоткрыл с легкой опаской скрипучую деревянную дверь. Передо мной возник небольшой узкий коридорчик с тремя квартирами. Дверь одной из них была приоткрыта. Из тонкой щели дул ветер. Дул из моей квартиры.
- Тимон, смотри!
Я обернулся.
Славик стоял в центре небольшой площадки перед лифтом и заворожено глядел на потолок. Там, среди бесконечных разводов побелки и грязи красовалась огромная, диаметром около метра, дыра. Я осторожно приблизился к другу и с открытым ртом уставился на эту непонятную картину. Сквозь пробоину был виден второй этаж, третий, четвертый, пятый… Будто что-то неимоверно тяжелое рухнуло вниз и пробило полы и потолки. С края дыры на холодный пол падали капли воды. Каждая из них, ударяясь о камень, наполняла томным звуком темное помещение.
- Пошли, - хмурясь, проговорил я. Друг устало кивнул.
Дверь моей квартиры еле слышно скрипнула, будто приглашая меня домой. Приближающиеся сумерки спрятали часть маленького коридора со старым зеркалом и табуретом, что стоял в углу. Ветер трепал полы моих курток и рубашек на вешалке. Обычно меня встречал кот, но сейчас его не было. Убежал бедняга. Или спрятался где-нибудь в сыром подвале, голодный, замерзший, одинокий.
Из коридора можно было пройти в широкий зал со старой мебелью, столом и двухместной кроватью, на которой я почти не спал. А ещё был ход на кухню с диваном и столом, где я обедал…
Мне стало чуточку дурно, и я осел на мягкий табурет. Осел и облокотился на клюшку, будто умудренный годами старик. Я дома. Моя квартира, где всё полно памяти и еле заметной грусти, где каждая пылинка помнит, как мальчишка, больной и слабый стучал по клавиатуре, создавая историю многострадальных Туманных земель. Он пил чай, слушал музыку и смотрел в окно, дожидаясь весны. Когда-то на кухне был слышен звон тарелок и шум открытой воды, но потом стало тихо, и тишина эта до сих пор режет мне сердце. Странно. Здесь, в обычной, казалось бы, квартире, я на миг забыл всё то, что случилось и впервые за долгое время почувствовал себя… в безопасности.
- Тимофей, когда вы в последний раз проверяли свой почтовый ящик?
Я не слышал слов товарища, я встал и уверенным шагом преодолел зал, приоткрыл обклеенную плакатами дверь и зашел в свою комнату.
Боже!
Там, где должно было быть окно, красовалась ещё одна пробоина в стене, столь громадная, что через неё в мою комнату мог бы проникнуть человек на мотоцикле. На улице хлестал разошедшийся дождь. Редкие его капли касались моего лица, и, как пощечины, сгоняли пришедший транс. А я всё стоял и стоял, глядя куда-то вдаль. И мне не важно уже было, кто или что сотворило это. Пусть так и лежит на полу пыль и куски камня, пусть растекается пригнанная дождем грязь. Убираться нет смысла. Я последний раз дома.
- Кофе! – донеслось с кухни. Послышался звон чайника. – Тимон, ты не поверишь! Газ в плите есть! Где сахар?!
- Вторая дверца сверху! За банками, в синем пакете! – на автомате ответил я и в бессилии свалился на мягкое, стоящее возле стены кресло.
Дождь пел мне свою песню, от которой хотелось закрыть глаза и пасть в сладкий, лишенный ужаса и страха сон.

***

7 Июня 2012 года.
Четверг. 23:11.
г. Саров. ул. Бессарабенко д.7 кв.5.

Медленно и как бы неохотно сумерки сменила непроглядная и всевластная темнота, из которой был слышен шум нескончаемого, загнавшего нас под крышу дождя. Он падал на землю теперь уже устало и вяло. Славик смотрел на него, прислонившись боком к убогому обрубку стены. В том месте, где должен был находиться подоконник. Мой товарищ не боялся притаившихся во тьме кошмаров, надоело бояться.
Не одна кружка кофе ушла в Славика. Очередная дымилась неспешно и разносила по комнате чарующий запах. Странно, я люблю кофе, но сейчас мне его не хотелось. Вместо этого…
- Было хорошо! Было так легко, но на шею бросили аркан…
Звон струн наполнял квартиру, я играл небрежно, совсем не заботясь о сохранности тонких металлических нитей, что напевали мне сейчас знакомую с детства песню.
- Солнечный огонь! Атмосферы бронь пробивал, но не пробил туман…
Давно я хотел научиться играть на гитаре, и вот однажды, набравшись терпения и выделив время, всё ж таки научился. Пел я плохо, а вернее, вообще не умел, но когда душа просила, этот недочет был мне побоку. Сейчас, в странный миг странной ситуации я так захотел исполнить именно эту, грустную и одновременно с этим веселую песню. Уж очень точно она передавала всё то, что я сейчас чувствовал.
Гитара была старой, купленной у друга, но с обязанностями своими справлялась и выдавала ровный ритм, согревающий меня изнутри. Вдохнув крупицы свежего воздуха, я запел.
- И мертвый месяц еле освещает путь! И звезды давят нам на грудь, не продохнуть! И воздух яд таит, как ртуть! Нельзя свернуть, нельзя шагнуть. И не пройти нам этот путь – такой туман!..
Славик не шевелился, неотрывно глядя на дождь. Он больше не прикладывался к кружке с горячим питьём, будто что-то внутри моего товарища уже не хотело иметь дело со всем живым. Но всё-таки жизнь внутри друга сохранилась. И об этом проговорила одинокая и робкая слеза, что родилась на глазу товарища и медленно сползла вниз по щеке. Славик резко вытер её и как бы очнулся. Усыпила его песня, позволила чуточку поразмышлять.
Мой друг поставил кружку на компьютерный стол, развернулся, приблизился ко мне и положил руку на гитару. Музыка мгновенно оборвалась, вернув в комнату зловещую тишину.
- Не надо, - глухо произнес Славка. – Кто-нибудь… может услышать.
Я поднял голову и с удивленным взглядом попытался понять товарища. Долго мои глаза смотрели на его лицо, непроницаемое, чуточку унылое. Друг умело завуалировал своё внутреннее состояние, но я всё понял, понял и изумился – ведь я впервые видел его плачущим. Впервые за долгие годы искренней дружбы. Что случилось, товарищ? Объясни!
Но Славка молчал, не желая впускать кого бы то ни было к себе в душу. Я не стал настаивать - слишком хорошо мне был знаком стоящий передо мной человек.
Некоторое время мы молчали, стараясь не встречаться взглядами. Потом друг неуверенно заговорил.
- Вспомнит ли кто-нибудь нашу борьбу? - вздохнул он и взялся за чашку с кофе. Я поставил гитару на пол. Непонятно почему, но мне нечего было сказать.
- У меня есть к тебе одна просьба, - начал Славик, сделав глоток.
- Какая? – тихо поинтересовался я.
- Ты – писатель, и твоя работа – создавать книги, - при этих словах друг развернулся и шагнул ко мне. Его рука оказалась в кармане, через миг мой товарищ извлек из штанов свой карманный компьютер. Удивительно, но он работал, не разбился при всех наших головокружительных падениях.
- Никого не осталось, но мне верится, что будут потомки. Люди, которые прогнут спины под загадочной космической плеткой нашего врага. Вот они то и должны знать, что были ты да я – выжившие и нашедшие в себе силы для ничтожной, но борьбы. Я хочу, чтобы ты написал книгу, Тим. Книгу про нас, про наши подвиги за эти дни, про конец света, что упал на наши плечи так дерзко и внезапно. Пусть те, кто будет жить на планете не сейчас… позже, пусть они прочтут эту повесть и поймут – пока бьется сердце – есть шанс. Расскажи о событиях, произошедших с нами, расскажи, как мы стремились и, зная, что погибнем, всё же верили.
Я открыл от изумления рот. Никогда Славка не проявлял интереса к моим текстам, да и вообще был человеком, далеким от мира литературы, а сейчас…
- Но… когда я буду её писать, ведь осталось совсем чуть-чуть… - начал было я.
- Неважно, - Славик замотал головой. – Если будет время и шанс, сделай это. Ради меня, ради нас. Ради всех, кто останется лежать на холодной земле, забытый и брошенный.
Я аккуратно взял из рук друга КПК.
- Здесь есть текстовый редактор. Ты сможешь.
Я смотрел на еле светящийся экран компьютера и дрожал. Такое ощущение, что на меня взвалили груз сотен миров и ответственность за миллионы жизней. Это уже не баловство с орками, это… настоящая работа. Настоящее творчество.
- Ты долго искал смысл созидания, мучался и не знал, для чего всё это, - продолжал друг. – Теперь я думаю, что ты понял. Творчество, оно для потомков, оно отражает дух эпохи и… учит. Я буду стрелять по врагам, а ты будешь делать то, что лучше всего умеешь. Пусть коряво, пусть сумбурно, но… расскажи.
- Хорошо, - вздохнул я и спрятал КПК в карман. – Я сделаю это.
Уже давно я думал над тем, а куда же уйдет всё то, что я создал? Никто не вечен и жизнь моя когда-нибудь подойдет к концу. Тексты останутся лежать на пыльной полке, забытые, никому не нужные? И все те мысли, что излагал я и прятал между строк, мысли, направленные на улучшения мира, они... погаснут?! Вот и сейчас мне дана немыслимо сложная работа, которая, возможно, никем не будет увидена, оценена, понята. Так стоит ли начинать? Стоит ли кричать, если ты в комнате, где пустота или скопище глухих людей? Что-то внутри меня всегда знало – стоит. И сейчас, я, вздохнув, понял, что даже если этот маленький компьютер разлетится сотнями осколков, рожденными взрывом, даже если всё сгорит, всё равно стоит. Осознав необходимость созидать, я в блаженном покое закрыл глаза. Что-то во мне, что-то дрожащее и кипящее не один год, вдруг резко стихло и улеглось, будто свежий ноябрьский снег. И в эту минуту я стал на порядок мудрее. Чуточку лучше.
Усталость. Она пришла так неожиданно и так коварно, что не успели мы, как следует, осесть у меня дома, как слабость и тяга ко сну сковала нас неразрушимыми цепями. И действительно в этой дьявольской спешке человек совершенно забывает о себе, первая же минута покоя возвращает внимание к собственному телу.
Нам надо было хорошенько выспаться. Понимая, что опасность может прийти в любую минуту, мы всё же решили отдохнуть. Просто лечь и поспать. Нашим привалом стал зал. В маленькой комнате, что выделялась теперь огромной дырой на улицу, было холодновато, а здесь – выход рядом, темно, незаметно, чуточку тепло.
Я расслабился, когда моя голова коснулась подушки. Некогда на этой кровати спала мама. Знакомые запахи и ощущения окутали меня, нежно провели рукой по грязному лбу, прикрыли веки. Славик обнял автомат и свернулся калачиком на полу. Друг обещал немного посторожить, вторая половина ночи была моей сменой.
Дождь не останавливался, пел нам колыбельную, плакал над выжженным миром. Я долго слушал его песнь, приятную, нежную. Где-то рядом капала вода из дыры в потолке, слух мой обострился, и, казалось, сделай кто-нибудь шаг на пятом или шестом этаже, я бы услышал. Тусклый свет проникал в комнату сквозь большое, закрытое шторами окно.
- Славик? – тихо позвал я.
- Да, - друг перевернулся на спину.
- А как же назвать эту… повесть? – я подложил руку себе под голову.
Товарищ хмыкнул. – Неужели у тебя нет названия? Ты ж писатель, подумай.
- Не знаю, - я вздохнул. – Может быть, «Нашествие» или «Начало конца», или «Победа».
- Триумф! - подхватил друг неожиданно.
- Триумф? – ухмыльнулся я. – Да «Триумф» подходит. Действительно очень точное название для такого произведения. То, что они делают, то, что испытали мы… да, это их триумф над нами.
- Да не их, Тимон, - Славик тоже вздохнул. – Совсем не их.
- Точно, - шепотом проговорил я и кивнул.
После этого мы молчали, отдавшись сну.

***

Я стоял на опушке осеннего леса. Сухие черные деревья тянулись своими изогнутыми ветвями куда-то ввысь. К серому, заполненному тучами небу. Между стволами мертвых исполинов нескончаемым ковром стелились желтые, коричневые и красные листья. Многие из них уже высохли и, смирившись со своей судьбой, ждали приближения холодной зимы.
Моя грудь поднялась в усталом вздохе, ветер пробежался по щеке, захватил с собой прядь волос, оживил их, но вскоре оставил. Невидимая стихия понеслась между заснувшими дубами и кленами, поднимая на своём пути мелкие ветки и сухие листья. Она играла ими, будто просила, чтобы ожили те и вновь зашелестели игриво под лучами летнего солнца, но… свет и тепло покинули эти края. Навсегда.
Безмолвие нарушил треск и хруст. Опавшие листья распадались под моими неспешными и неуверенными шагами. Я то и дело смотрел по сторонам, желая узреть в этом лесу хоть кого-то живого, однако ж, вскоре я понял, что только тишина нашла здесь приют.
А ещё всюду правило однообразие и грусть, что витала в воздухе, проникая глубоко в корни деревьев, минуя кору и стволы. Ровная земля лишь изредка сменялась неглубокими оврагами и буреломами, через которые я с трудом пробирался, стремясь куда-то, сам не понимая, куда. Это напоминало обычную выходную прогулку и поиск вдохновения, однако путь мой имел цель, и некий конечный пункт ждал меня, а я стремился к нему, но не мог понять, для чего.
И тут среди одиноких стволов и сменяющих друг друга полян начали встречаться остатки каменных стен. Попадались засыпанные землей лестницы, мостовые, колодцы. Вскоре передо мной распластался обвалившейся храм со ступенями и пустым, смотрящим в небо оконным проемом. Постепенно я начал догадываться, что попал в очень древнее и заброшенное, захваченное лесом место. Очевидно, мириады лет назад то был город, огромный и славный, величественный и гордый. Теперь он – призрак, и жалкие руины шепчут случайному путешественнику: «Остановись и склонись над могилой былой славы». Завороженный я любовался крохами грандиозных построек, чьи остатки приютили теперь лишь мох.
Душа моя отчего-то вдруг запела, встрепенулась, и шаг ускорился, а голова загудела. Знакомо! Здесь всё неописуемо знакомо, вот только не мог я припомнить подробности минувшей встречи с этими краями. Будто странник, что потерял память, но вернулся в родной дом. Он мается, чувствует незримую близость с любимыми местами, но былые картины стерты из воспоминаний. Тоже самое ощущал и я.
Сердце забилось в предвкушение какой-то важной встречи, или разгадки на давнюю загадку. Я заспешил куда-то, спотыкаясь о случайные коряги и каменные пороги, что искусно спрятала листва.
Разум мой прояснился, когда среди бесконечного ковра из опавших листьев вдруг показалась мощеная камнем дорожка, что бежала вдоль старых развалин. Я сделал шаг, поставил клюшку на один из этих серых камней и вздрогнул, осознав, где я нахожусь.
Могущественные империи рождаются и гибнут, склоняясь под всевластным временем, но здесь, среди осеннего леса и мертвых камней не было и толики той придающей сил надежды на возрождение. Всё шептало – жизнь и слава, радость и грусть: всё ушло. Ушло навсегда, будто кто-то на небесах отвел свой лик, занявшись чем-то более полезным.
Аскандир! Так называлась эта империя. И город, поглощенный нынче лесом был некогда его красивой и статной столицей.
В смятении я сделал робкий шаг. Осмотрелся, ещё шагнул. Сердце рвалось из груди, голова трещала от невиданной и непонятной тревоги. Не так! Всё должно быть не так! Я убил свою империю, но… развалины, деревья… Мой мир жил своей жизнью. А вернее – умер своей, непродуманной мною смертью.
Только сейчас мой взор уловил спрятанную за голыми ветвями и видневшуюся вдалеке башню. В отличие от многочисленных здешних построек она выглядела неповрежденной, ещё борющейся, чуточку живой. И крыша, и черепица на ней, и лестница и даже деревянная, окованная железом дверь – всё это боролось с несокрушимым бегом дней и месяцев. Тяжело дыша, я устремился к широким, ведущим наверх ступеням.
Дверь тяжко скрипнула, и в нос мне ударил запах библиотечной пыли. Пожелтевшие страницы пергаментных свитков были разбросаны на полу среди тьмы, нарушаемой лишь тонкой струей света, что просачивалась сквозь дверной проем. Ветер, вошедший со мной, подхватил их и, вспоминая недавнюю свою игру с листьями, понес куда-то вверх, к изогнутой деревянной лестнице. Безмерно ветхая, затянутая паутиной она все же внушала доверие и звала на второй ярус.
Подниматься было страшно, неуверенный шаг срывался, руки дрожали, а мышцы, непривыкшие к подобным нагрузкам жутко ныли, распространяя по всему телу усиливающуюся боль. Но я шагал, ибо что-то манило туда, всё выше и выше, в самую верхнюю комнату, где ветер свистит и ликует от дарованной ему свободы.
Наконец я дошел. Чуть приоткрытая, узкая и разрисованная странными иероглифами дверь встретила меня, привыкшего к мраку, слепящим светом, жгущим глаза. Наверное, в комнате было большое окно. Моя рука легла на холодную стальную ручку, свет увеличился, залил меня, вконец лишил зрения.
Однако очень скоро я вновь обрел способность видеть. Овальная комната была уставлена старинной мебелью и шкафами с книгами. Возле открытого окна стоял широкий письменный стол, на нём – чистая бумага и перо, перевернутая чернильница и какие-то карты. В другом углу покоев размещалась кровать с красным бархатным пологом, стены увешаны картинами и частыми гобеленами.
- Дом аристократа, - подумал я, заметив также небольшой столик со стоящей на нём раскупоренной бутылкой красного вина.
Вина, походившего на кровь.
Бархатный полог кровати шелохнулся, потревоженный ветром…
- Тимофей, - усталый женский голос заставил меня вздрогнуть. Я сделал шаг к постели.
Среди маленьких белоснежных подушек, накрытая тонким шелковым одеялом на ложе отдыхала девушка. Её золотистые волосы, нерасчесанные, но чистые стелились чарующим ковром на ткани, кожа лица была бледна. Несмотря на молодость, красавица выглядела утомленной и больной. Взор то и дело устремлялся куда-то в потолок, а веки хотели закрыться лишенные сил. Закрыться и больше не открываться. Приблизившись, я вновь вздрогнул.
- Самира? – в моем голосе чувствовалась неуверенность и еле заметный страх. Зачем я это спрашиваю? Ведь точно знаю, что это она – моя страстная и шикарная собой вампирша. Героиня рассказов, которые стыдно показывать взрослым и нельзя показывать детям.
- Подойди, - Самира из последних сил улыбнулась. – Подойди, не бойся. Ты же знаешь, что я не причиню тебе вреда.
Я подошел и сел на мягкую перину, чуть дрожа. Я верил этой девушке. Почти верил.
- Я умираю, - тихо сказала она, постепенно переходя на шепот. – И не только я. Ты видишь, как всё в округе гибнет, стирается с лица мира и уходит туда, откуда нет дороги.
- Да, - я вздохнул и кивнул. – Вижу.
Её рука потянулась к моей. Господи, какая холодная кожа! Но, странно, холод этот не напоминал мне лед или снег, а, наоборот, гнал мысли к вкусному и сладкому мороженому, к которому так хочется прильнуть губами и полизать.
- Только ты, мой милый мальчик, можешь спасти нас – меня и свой мир. Только ты, - грудь Самиры поднялась и опустилась.
- Как? – я придвинулся поближе.
- Пиши. Пиши даже, если за спиной у тебя идет война. Пиши всегда, пиши везде, и если нет чернил, пиши кровью. Если нет бумаги, пиши на коже. Лишь для одного ты был рожден, Тимофей – для того, чтобы писать и создавать миры.
- Я пишу, но… - мне пришлось отвернуться и уставиться виновато в пол. – Настало время, когда… есть нечто более важное, чем Гедегион… и ты. Теперь я пишу о мире, где живу. Он и сам стал фантастичен. Жаль нельзя, как и прежде, управлять событиями.
Самира нахмурилась, её тонкие пальцы крепко сдавили моё запястье. Я поднял голову, но девушки на кровати уже не было.
Внезапно мне стало дурно и… жутковато. На руке до сих пор чувствовалось прикосновение этой обольстительницы, белоснежные подушки хранили очертания её головы. В комнате воцарилась пустота, и даже ветер вдруг куда-то исчез. Будто умер.
- Аа… - я вскочил на ноги, когда заметил, что из-под кровати, огибая мою обувь, что-то вытекает. Что алое, темное, багровое и…
Кровь!
Я пошатнулся, неуверенно и боязно обошел кровать. За ней, на пушистом многоцветном половике лежал Леха Ерунов. Его открытые глаза безжизненно замерли, с края рта вытекала тонкая красная струйка, а на шее… следы от клыков. И море, море остывающей крови, оно расползалось по комнате, словно стремясь затопить её.
Через миг мои ноги уже заставляли скрипеть старые ступеньки ведущей вниз лестницы. Я торопился, как мог, постоянно оглядывался назад, будто… Да! Я ощущал это – кто-то незримый, непонятный и страшный гонится за мной, крадется тихо во мраке. И тут я чуть не упал, споткнувшись обо что-то тяжелое и неподъемное. Присмотрелся сквозь тьму – на лестнице лежал Санек. Вся его футболка была залита кровью, вытекающей из шеи.
Я не мог больше бежать, не мог стоять на месте и, кажется, не мог уже даже дышать. Тихо-тихо мне пришлось осесть на деревянную ступень и прислониться вспотевшим лбом к холодному камню стены.
Внизу что-то упало, содрогнув и наполнив звуком тихую башню. Я шевельнулся, сам не знаю, почему, но привстал и аккуратно возобновил спуск. Санек, умерший и захлебнувшийся кровью, остался позади.
Среди пожелтевших листков пергамента, многолетней пыли и темноты лежало залитое кровью тело Беса, а чуть дальше…
Я вцепился в деревянную перекладину лестницы и боялся даже дрожать. В нескольких шагах от меня, на полу валялся Славик. Самира склонилась над ним, будто в страстном поцелуе. Через миг вампирша вынула свои клыки из его раны на шее и подняла на меня свой озлобленный и жадный до смерти взор. Остатки крови ползли по её подбородку и капали на рубашку моего товарища.
- Тебе страшно, - девушка улыбнулась. – Ты дрожишь, - она встала и неспешно шагнула ко мне. Я отпрянул и прижался к стене.
- За что мне это? – мой подбородок дрожал. Вопрос я задал не столько ей, сколько себе.
Самира хмыкнула, сделав ещё один шаг в мою сторону.
- Разве не имею я права злиться на тебя, мой дорогой? Ведь ты решил бросить меня. Меня и свой мир, - красавица покачала головой. – Как ты можешь?
Я сполз по стене.
- Ты останешься один, - Самира подошла ко мне и посмотрела сверху вниз. Лицо её не выражало никаких эмоций – ни триумфальной злости, ни фальшивых улыбок. – Ты останешься один во тьме, и мы придем за тобой. А впрочем, ты всегда был один. Эти люди… - она указала пальцем на тело Алексея, - они просто тебя жалели. Но теперь не будет и их. Они умрут, а потом… - Самира грациозно присела и уперлась руками в пол. На обагренных кровью губах заиграла улыбка. – Потом ты узнаешь, что такое…
- Хватит! – мой крик разлился по башне. Вампирша захохотала и устремилась ко мне.
Придавленный, я ощутил на своей шее пугающую остроту клыков. Через минуту пришла боль. Боль и темнота, сквозь которую вырвалось чуть слышное: «Какой милый мальчик!».

***

8 Июня 2012 года.
Пятница. 2:58.
г. Саров. ул. Бессарабенко д.7 кв.5.

Я проснулся, когда тьма ещё не покинула тесную квартиру моих родителей. Дождь стих, и за окном расстелилась тишина. Она была особенной, совсем другой, не такой, как днем. Мир, погруженный во мрак ночи, казался… прежним.
Славик спал на полу, сопя и иногда еле заметно шевеля ногой. А я, вроде бы выспавшийся, но в то же время зевающий со слипающими глазами, отчего то встал и сел на кровать, свесив ноги. Рука коснулась шеи, выискивая там следы от клыков. Ничего не было. Однако ж, я мог поклясться, что минуту назад чувствовал жгучую боль и ощущал, как моя же кровь стремится тонкими алыми нитями вниз, под рубаху, к груди.
- А, может быть, я и вправду в конце останусь один? - мысли меня подбивали, но я всё-таки нашел в себе силы и тихо встал.
Там, куда я устремился, не было воспоминаний, коими пропитано это место. Там, как когда-то мне казалось, не было ничего. Но, сейчас, в ночной миг нового мира, я почему-то почувствовал там надежду. Пусть это самообман, пусть прихоть одиночества и страха, обреченности и безвыходности, но… там, мне чудилось, есть почти ушедшее из мира тепло.
На узкой и длинной кухне, прямо перед окном стоял небольшой стол, а над ним, в пыльном углу на стене размещалась деревянная полочка со стоящими на ней иконами. Здесь много кто ютился: Богоматерь, Серафим Саровский, Святой Тимофей. В православные праздники мать зажигала тут свечку и ставила её в стакан с пшеницей, молилась, повязав платок. Просила у Бога здоровья для больного сына и для себя, чтобы пожить ради него.
Я приблизился к окну и посмотрел сквозь шторы – двор с утоптанной дорожкой и редкими густоватыми кустарниками пустовал. Вдали, там, где стремились ввысь многоэтажные высотки, ни единый огонек не рушил будто бы вечную темноту ночи.
Тихо зашуршал прозрачный пакет, в руке моей оказались спички и тонкая желтая свечка. Я аккуратно насыпал в стакан сахару и поставил его на полку. Выскочила искра, и вспыхнуло небольшое пламя, побежали по комнате длинные тени. От поднесенного к ней огня свеча выбросила слезу воска, что потекла горячая вниз. За ней последовала вторая. Я затушил спичку и кинул коробок на диван. Тени больше не метались по комнате, успокоились.
Встав возле полки, я прикрыл руками слабое пламя свечи, чтобы не привлечь внимания врага. Тишину ночи нарушил мой невнятный и срывающийся шепот. Он пополз по темноте, опустился на пол, впитался в старые стены и чуть не обрушил их сокрушающей искренностью, что таилась в нём.
- Господи… - я закрыл глаза и вздохнул, не зная, с чего начать. – Отец наш небесный, прошу тебя – в этот чудовищный миг, похожий на ад, сохрани жизни близких мне людей. Пощади их, прикрой своей всевластной рукою, огради от неминуемой гибели. Ради всего того, что они для меня сделали и делали всю мою жизнь, ради того, что помогали мне в сложный час и протягивали руку. Так протяни же и ты теперь свою длань. Настал твой суд, и я молю тебя – сжалься…
Пламя свечи дрогнуло от моего дыхания. Дрогнуло, но не потухло, как та вера, что держалась во мне всегда и везде.
- Понимаю я, что просить не имею никакого права, ибо грешен и лжив был мой путь. Не мог я жить, как предписано тобою. Не слушал тебя и внимал знакам твоим. Пусть мое наказание умножиться. Только не бросай без опеки моих друзей. Не забирай их у меня, они нужны мне. Ибо один я – никто. Пустой звук, лишенный и смысла и цели. То испытание, что возложил ты на плечи мои, не смогу одолеть я, если не будет рядом хоть одного близкого человека. Где бы они ни были, как бы ни страдали, пощади их. И пусть они дойдут до конца вместе со мной. А затем…
Я опустил голову.
- Лишь твоя воля, что будет с ними дальше. Лишь твоя.
Мои слова звучали и дальше, повторялись, сбивались, возвращались назад, но всюду взывали к милости. Так, посреди ночи, я молился очень долго, не желая спать.
Ибо враг наш сумел достать меня даже во снах.

_________________
Ради общения с интересным собеседником я готов бросить любые дела кроме творчества, ибо творчество - это общение с Богом.